по сайтам друзей

 

<<< назад

 

     

 

БЕСЕДЫ НА ПОГОСТЕ:

Марина Цветаева – Виль Мустафин

ЦВЕТАЕВА М.И., МУСТАФИН B.C. Беседы на погосте. Стихотворения. Казань: «Мастер Лайн», 2000. – 42 с.

 

Книга представляет стихотворный диалог нашего современника Виля Мустафина с поэтессой Мариной Цветаевой.

Стихотворения В. Мустафина, включенные в эту книгу, публиковались в периодической печати; стихотворения М. Цветаевой перепечатаны из ее книг, изданных в России.

 

 

 

 

 

Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Марины,

и прости ея вся согрешения вольная и невольная,

и даруй ей Царствие Небесное.

 

 

Вместо предисловия

 

«Беседы» мои с Мариной Цветаевой начались именно «на погосте», – на том кладбище в Елабуге, где она была похоронена, – и продолжались в течение десятилетий. Стихи ее, впервые попавшиеся мне на глаза в начале шестидесятых, в буквальном смысле пленили (полонили) меня, захватив и заполнив всего целиком. Узнав, что могила ее – в Елабуге, я полетел туда. С первого захода я не смог отыскать места захоронения, проведя на кладбище ночь, – ту памятную ночь, когда я начал «беседовать» с Мариной…

Поутру я разыскал дом, где квартировала Марина Ивановна, хозяйка которого и рассказала мне во всех подробностях о том, что произошло здесь дождливым августовским воскресеньем 41-го года…

Под водительством кладбищенского сторожа мы отыскали почерневший от дождей деревянный надмогильный крест с надписью: «В этом месте кладбища похоронена Марина Ивановна Цветаева; 26 IX 1892 – 31 VIII 1941».

И снова ночь я провел на погосте, но уже «в этом месте», вблизи от Марины, упоенно вслушиваясь в ее дивный голос…

       

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет.

 

Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти –

Нечитанным стихам!

 

Разбросанным в пыли по магазинам,

Где их никто не брал и не берет,

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.

 

 

Виль Мустафин

 

Пришел я…

Ты меня прости

за то, что поздно…

Что – после -

стих меня настиг

твой…

Слишком – после…

 

Что я не клял свою судьбу

за долгий прочерк.

Я знал:

ты есть!..

-И знал:

не бу-

дет прочих…

 

               

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Идешь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз.

Я их опускала – тоже!

Прохожий, остановись!

 

Прочти, – слепоты куриной

И маков набрав букет, –

Что звали меня Мариной

И сколько мне было лет.

 

Не думай, что здесь – могила,

Что я появлюсь, грозя…

Я слишком сама любила

Смеяться, когда нельзя!

 

И кровь приливала к коже,

И кудри мои вились…

Я тоже была, прохожий!

Прохожий, остановись!

 

Сорви себе стебель дикий

И ягоду – ему вслед.

Кладбищенской земляники

Крупнее и слаще нет.

 

Но только не стой угрюмо,

Главу опустив на грудь.

Легко обо мне подумай,

Легко обо мне забудь.

 

Как луч тебя освещает!

Ты весь в золотой пыли…

И пусть тебя не смущает

Мой голос из-под земли.

 

 

Виль Мустафин

 

Марина, прости, коль можешь…

Молю тебя: не сердись, –

не смог я судьбу стреножить

и время остановить.

 

Прости… В пестроте карминной

я поздно заметил цвет,

тот бледно-румяно-дивный,

что горлом твоим согрет.

 

Планида одно твердила:

«Смирись, – ведь ты опоздал…»

Она, мол, иных любила,

а дух ее дьявол взял.

 

Гундела: «Полно похожих…

Одумайся!.. Оглядись!..» –

Так круто рвала за вожжи,

что губы мои рвались…

 

Бреду к твоему лику

сквозь дебри лихих бед

и молча к траве никну,

проросшей сквозь твой след…

 

                       

 

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Чтó же мне делать, слепцу и пасынку,

В мире, где каждый и отч и зряч,

Где по анафемам, как по насыпям, –

Страсти! Где насморком назван – плач!

 

Чтó же мне делать, ребром и промыслом

Певчей! – Как провод! Загар! Сибирь!

По наважденьям своим – как по мосту!

С их невесомостью в мире гирь.

 

Чтó же мне делать, певцу и первенцу,

В мире, где наичернейший – сер!

Где вдохновенье хранят, как в термосе!

С этой безмерностью в мире мер?!

 

 

Виль Мустафин

 

Все вопросы твои – мои,

но ответить-то вовсе некому. –

Не услышав твоих молитв,

мир оставил их безответными…

 

О, Марина, хоть ты ответь, -

я услышу: я здесь, я близко, -

нé прошедшему через смерть

мне, прильнувшему к мертвым листьям…

 

Я прижался к тебе щекой, -

надо мной лишь трава колышет, -

ты ответь мне, скажи: доколь

эта горькая неуслышанность?..

 

Безразличие – до когда?..

Знак отличья! – за сверх-безличъе…

Чуть отличному здесь – беда:

заплюют, заклюют, закличут…

 

Не умеющему украсть –

от своих же детей – проклятье!

Не совравшему власти в масть –

вековечно свой лик прятать…

 

Что же делать, Марина? Что?..

Ты, прошедшая смерть навылет,

подскажи, – покажи исток

мне, – живущему так впервые…

 

 

             ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Чтó нужно кусту от меня?

Не речи ж! Не доли собачьей

Моей человечьей, кляня

Которую – голову прячу

 

В него же (седей – день от дня!).

Сей мощи, и плéщи, и гущи –

Чтó нужно кусту – от меня?

Имущему – от неимущей!

 

А нужно! иначе б не шел

мне в очи, и в мысли, и в уши.

Не нужно б – тогда бы не цвел

Мне прямо в разверстую душу,

 

Что только кустом не пуста:

Окном моих всех захолустий!

Чтó, полная чаша куста,

Находишь на сем – месте пусте?

 

Чего не видал (на ветвях

Твоих – хоть бы лист одинаков!)

В моих преткновения пнях,

Сплошных препинания знаках?

 

Чего не слыхал (на ветвях

Молва не рождается в муках!),

В моих преткновения пнях

Сплошных препинания звуках?

 

Да вот и сейчас, словарю

Предавши бессмертную силу –

Да разве я тó говорю,

Что знала, пока не раскрыла

 

Рта, знала еще на черте

Губ, той – за которой осколки…

И снова, во всей полноте,

Знать буду – как только умолкну.

 

 

Виль Мустафин

 

Что нужно тебе от меня, –

манящей, влекущей, зовущей

родительнице огня,

мятущегося меж сущим?..

 

Целительнице от небес,

все петли руками рвущей,

властительнице чудес, -

в сем мире – блевотной гуще?

 

Спала бы себе… Стола

не надо в краях блаженных…

«Спасла» ты меня, спасла

От смерти моей нашейной,

 

от встречи с тобой «спасла»:

спешащего на свиданье

с богиней – в игрище зла

свезла, – связав, – на закланье

 

ты чудище… От чудес

отторгнув, отъяв, отбросив

в зловоние этих без-

душнейших тел отбросов…

 

Так как же ты там сама?..

(С ума не сойти дай, Боже…)

 

Зима на душе, зима,

хоть солнце сжигает кожу…

О, Ма-а-а!..

 

        

 

            ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

К тебе, имеющему быть рожденным

Столетие спустя, как отдышу, –

Из самых недр, как на смерть осужденный,

Своей рукой – пишу:

 

Друг! Не ищи меня! Другая мода!

Меня не помнят даже старики.

Ртом не достать! Через Летейски воды

Протягиваю две руки.

 

Как два костра, глаза твои я вижу,

Пылающие мне в могилу – в ад,

Ту видящие, что рукой не движет,

Умершую сто лет назад.

 

Со мной в руке – почти что горстка пыли:

Мои стихи! Я вижу: на ветру

Ты ищешь дом, где родилась я – или

В котором я умру.

 

На встречных женщин – тех, живых, счастливых, –

Горжусь, как смотришь, и ловлю слова:

«Сборище самозванок! Все мертвы вы!

Она одна жива!

 

 

 

Я ей служил служеньем добровольца,

Все тайны знал, весь склад ее перстней!

Грабительницы мертвых! – эти кольца

Украдены у ней!»

 

О, сто моих колец! Мне тянет жилы,

Раскаиваюсь в первый раз,

Что столько я их вкривь и вкось дарила, –

Тебя не дождалась!

 

И грустно мне еще, что в этот вечер,

Сегодняшний, так долго шла я вслед

Садящемуся солнцу – и навстречу

Тебе: через сто лет.

 

Бьюсь об заклад, что бросишь ты проклятье

Моим друзьям, во мглу могил:

«Все восхваляли! Розового платья

Никто не подарил!

 

Кто бескорыстней был?!» – Нет, я корыстна!

Раз не убьешь, – корысти нет скрывать,

Что я у всех выпрашивала письма,

Чтоб ночью целовать.

 

Сказать? – Скажу! Небытие – условность.

Ты мне сейчас – страстнейший из гостей,

И ты откажешь перлу всех любовниц

Во имя той – костей.

 

 

 

Виль Мустафин

 

Ох, Мариночка-Марина, –

я не плачу, я кричу:

ты такое сотворила,

аж завидно палачу…

Враз обуглила до срока, –

я в костре твоем сожжен…

Назовут тебя воровкой

эти –местные – из жен…

 

Задана же ты задачу:

быть в толпе, а жить тобой…

Не кричу я, – горько плачу,

обреченный на убой…

 

Вожделенно душат душу:

не сравнится эта боль

ни – когда свежуют тушу,

ни – спиною на угóль…

 

Тело казни перетерпит,

а душа, она – душа…

Как кричат сухие степи? –

Тихо, словно не дыша…

 

Не услышишь ни кусточка,

ни травинки-мелюзги…

 

Сожжена душа… И точка…

Ну, а пепел, – жги, не жги…

 

 

            ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может – пьют вино,

Может – так сидят.

Или просто – рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое.

 

Не от свеч, от ламп темнота зажглась:

От бессонных глаз!

 

Крик разлук и встреч –

Ты, окно в ночи!

Может – сотни свеч,

Может – три свечи…

Нет и нет уму

Моему покоя.

И в моем дому

Завелось такое.

 

Помолись, дружок, за бессонный дом,

За окно с огнем!

 

 

Виль Мустафин

 

Ох как тяжко мне, Марина,

среди этих вечных зим…

Медицина не повинна,

если слаб аминазин…

 

Ох как тяжко… Нету мочи, –

весь устал я от житья…

Даже мозг уж не бормочет

про красоты бытия…

 

Уж судьба, старухой горбясь,

прячет робкие глаза, –

знает, старая, что горя

нам выказывать нельзя…

 

Пересохшею осокой

тычат строки мне в лицо…

А из окон, из-за окон –

гвалт гогочущих юнцов…

 

Подойду, раздвину шторы,

в даль, как в невидаль, взгляну. –

Промолчу– «Ребятки, что вы

так-то громко – про луну?..

 

Никуда-то вам не деться…

(Хорошо, что разум слаб.)

Дай-то Бог, чтоб ваша детскость

вас подольше пронесла б…

 

Промолчу, коль сырость в горле

простудила все слова…

Почернел последний корень

прошлогоднего ствола.

 

Не успев набухнуть, почки, –

не прослышавши про лист, –

пожелтели прошлой ночью,

а ума не набрались…

 

Свой живот втяну к спине я

и к столу прижмусь тишком, –

я побалуюсь, смирнея,

невеселеньким стишком:

 

про прошедшие желанья,

не нашедшие творца,

про уроки выживанъя,

аж до самого конца…

 

Обману себя на часик, –

слава Богу, – жизнь идет…

 

Ох, Марина, так мне тяжко…

Шел бы час в зачет за год…

 

                     

 

 

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

В огромном городе моем – ночь.

Из дома сонного иду – прочь,

И люди думают: жена, дочь,

А я запомнила одно: ночь.

 

Июльский ветер мне метет путь,

И где-то музыка в окне – чуть.

Ах, нынче ветру до зари дуть

Сквозь стенки тонкие груди – в грудь.

 

Есть черный тополь, и в окне – свет,

И звон на башне, и в руке – цвет,

И шаг вот этот – никому вслед,

И тень вот эта, а меня – нет.

 

Огни – как нити золотых бус,

Ночного листика во рту – вкус.

Освободите от дневных уз,

Друзья, поймите, что я вам – снюсь.

 

 

Виль Мустафин

 

А в городе моем темным-темно,

хоть свет горит, и лампы не чадят…

Мой город спит уже давным-давно, –

и кот молчит, и дети не шалят…

 

А в городе моем такая тишь,

что даже слышен шепот облаков…

О, город мой, спасибо, что молчишь,

что ты далек от топота шагов…

 

А у меня – такая благодать! –

Окошко – в ночь, и дверь не на замке…

Я – далеко, – отсюда не видать, –

я утопаю в этом далеке…

 

Так далеко, – не видно и Земли,

так далеко, что небо – подо мной.

Здесь – ни души! И вьюги замели

последний след, что вел ко мне домой…

 

Мой город – одиночество мое.

Окно в ночи, – за ним давно не спят,

но видят сны, забыв про бытие…

Прости, Господь, коль люди не простят…

 

 

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Кто создан из камня, кто создан из глины, –

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело – измена, мне имя – Марина,

Я – бренная пена морская.

 

Кто создан из глины, кто создан из плоти –

Тем гроб и надгробные плиты…

– В купели морской крещена – и в полете

Своем – непрестанно разбита!

 

Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети

Пробьется мое своеволье.

Меня – видишь кудри беспутные эти? –

Земною не сделаешь солью.

 

Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной – воскресаю!

Да здравствует пена – веселая пена –

Высокая пена морская!

 

 

Виль Мустафин

 

Далекой, чýдною эпохой

повеяло от легких слов, –

и музыка грудного вздоха

ко мне сошла из давних снов.

 

И распахнулся звездный лóскут,

впустив тебя в мои края,

куда закрыт свободный доступ

любым изыскам бытия,

 

где клоунада – словно кожа,

где грим наложен на зрачки,

где даже смерть на смех похожа,

и все подпилены крючки…

 

И в этой келье скомороха

ты появилась – как дитя, –

забытую улыбку вдоха

своим явленьем воплотя…

 

 

 

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

 

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось:

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

 

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все – как будто бы под небом

И не было меня!

 

Изменчивой, как дети, в каждой мине,

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Становятся золой,

 

Виолончель, и кавалькады в чаще,

И колокол в селе…

Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!

 

К вам всем (чтó мне, ни в чем не знавшей меры,

Чужие и свои?!)

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

 

И день и ночь, и письменно и устно:

За правду да и нет,

За то, что мне так часто слишком грустно,

И только двадцать лет,

 

За то, что мне прямая неизбежность –

Прощение обид,

За всю мою безудержную нежность

И слишком гордый вид,

 

За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру…

Послушайте! – Еще меня любите

За то, что я умру.

 

 

 

Виль Мустафин

 

Марина, как же ты сюда пришла?

Как в этом злобном мире появилась?

И как меня – в толпе чужой – нашла?

И обняла… И оказала милость…

 

И… увела в далекие миры,

откуда в жизнь мирскую нет возврата, –

где места нет для суетной игры, –

где все – воистину: и праведно, и свято…

 

И я живу теперь – как полубог –

привольно и вольготно – словно воздух:

вокруг меня всё небо голубо,

и все дела отправлены на отдых.

 

Земля-малютка где-то вдалеке

маячит, как забытый в детстве мячик.

И Смысл Существования к руке

моей прильнул – как маленький –

и плачет…

 

 

 

            ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Откуда такая нежность?

Не первые – эти кудри

Разглаживаю, и губы

Знавала темней твоих.

 

Всходили и гасли звезды, –

Откуда такая нежность? –

Всходили и гасли очи

У самых моих очей.

 

Еще не такие песни

Я слушала ночью темной, –

Откуда такая нежность? –

На самой груди певца.

 

Откуда такая нежность?

И чтó с нею делать, отрок

Лукавый, певец захожий,

С ресницами – нет длинней?

 

 

Виль Мустафин

 

Но кáк отвечу я тебе, Марина,

коль слово голо, словно гусь бритый?

Коль даже музыка – не без ритма,

пусть инструментом – не фагот, – горло…

 

Коль даже выдох – тишины тише –

враждебен стону, – где тутъ выть вою?..

Но только знаю я, что нас – двое,

и чую звуки те, что – меж – тонут…

 

Я слышу зов далекий твой – близко

и даже ближе, чем ладонь – снегу.

В тиши погоста голоса лишни, –

я говорю с тобой, как ночь – с небом…

 

 

 

            ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес,

Оттого что я на земле стою – лишь одной ногой

Оттого что я о тебе спою – как никто другой.

 

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,

У всех золотых знамен, у всех мечей,

Я закину ключи и псов прогоню с крыльца,

Оттого что в земной ночи я вернее пса.

 

Я тебя отвоюю у всех других – у той, одной,

Ты не будешь ни чей жених, я – ни чьей женой,

И в последнем споре возьму тебя – замолчи! –

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

 

Но пока тебе не скрещу на груди персты, –

О, проклятие! – у тебя остаешься – ты:

Два крыла твои, нацеленные в эфир, –

Оттого что мир – твоя колыбель, и могила – мир!

 

 

Виль Мустафин

 

Одиссей, Одиссей…

Не имеющий сердца – не плачет…

И не слышит вестей

от сирен – ослепленный удачей…

 

Проплывай, проплывай,

привязавшись к столбу добровольно, –

не познавший – не знай,

как душе перевязанной больно.

 

Не услышавший песнь,

не услышит призывной печали, –

как израненный лес

к топору свои веточки тянет!..

 

На погибель свою

обрекаю безвинное тело:

над могилой стою

и молю, чтоб Сирена запела…

 

                

            ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

О неподатливый язык!

Чего бы попросту – мужик,

Пойми, певал и до меня:

– Россия, родина моя!

 

Но и с калужского холма

Мне открывалася она –

Даль, тридевятая земля!

Чужбина, родина моя!

 

Даль, прирожденная, как боль,

Настолько родина и столь –

Рок, что повсюду, через всю

Даль – всю ее с собой несу!

 

Даль, отдалившая мне близь,

Даль, говорящая: «Вернись

Домой!» Со всех – до горних звезд –

Меня снимающая мест!

 

Недаром, голубей воды,

Я далью обдавала лбы.

 

Ты! Сей руки своей лишусь, –

Хоть двух! Губами подпишусь

На плахе: распрь моих земля –

Гордыня, родина моя!

 

 

Виль Мустафин

 

В груди кровоточила рана,

тая за болью зов кровей,

как неусыпная охрана

своих березовых корней.

 

Когда порушились опоры

и горем глянул лик судьбы,

душа, – враждебная отпору, –

спасла – уходом от борьбы.

 

И улыбаясь – маской ласки –

встречала тех, о ком твой мозг

твердил упорно: всё – напрасно,

в руках у них – букеты розг.

 

Но ты молила, ты просила:

«Верните Родину мою!..»

Ты все забыла, все простила

за полглотка – в родном краю…

 

 

 

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

С большою нежностью –

потому, Что скоро уйду от всех, –

Я все раздумываю, кому

Достанется волчий мех,

 

Кому – разнеживающий плед

И тонкая трость с борзой,

Кому – серебряный мой браслет,

Осыпанный бирюзой…

 

И все записки и все цветы,

Которых хранить невмочь…

Последняя рифма моя – и ты,

Последняя моя ночь!

 

 

 

Виль Мустафин

 

На клочки разодрали твое крыло

и набили пером тюфяк.

И пока храпело в ночи село,

все чего-то жевал хряк.

 

Распилили череп, ища алмаз.

Не найдя, раскроили грудь.

Разорвали сердце и бросили в таз, –

неразгаданной тайны суть.

 

А к утру, разрумянив свое мурло

и упрятав разбой в гроб,

повезли в самый дальний из всех миров

по неведомейшей из троп…

 

На клочки разодрали твое крыло

и набили пером тюфяк.

И пока храпело в ночи село,

все чего-то дожевывал хряк…

 

 

 

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

О поэте не подумал

Век – и мне не до него.

Бог с ним, с громом, Бог с ним, с шумом

Времени не моего!

 

Если веку не до предков –

не до правнуков мне: стад.

Век мой – яд мой, век мой – вред мой,

Век мой – враг мой, век мой – ад.

 

 

 

 

Виль Мустафин

 

Вот тáк, Марина… Тáк-то, так…

Всё – как всегда и – как везде…

(Быть может, хуже, чем везде,

но – как всегда, – уж это – факт.)

 

Кому нужны твои слова?

Кому – души твоей куски? –

Жратва. Корова. Дом. Дрова…

Что? – Не о тех?.. – Не то, что рва

меж «те» и «эти», – ни доски,

ни щепки: близки, тáк близки!..

 

Вот тáк, Марина… Тáк-то, так…

Теперь скулят: «Ах, затравил!.» –

Брехня. – Не зá-, не нá-травил,

а просто – цепь слегка стравил

у лютой своры заправил,

где каждый – вурдалак…

 

А их, Марина, их-то, их…

Их столько!.. Столько их!.. –

Ни Гумилевских, ни твоих,

ни Тютчевских, ни Пуш-

кинских, ни Лермонтовских душ

не напасешь на них…

 

Вот тáк, Марина… Тáк-то, так…

Прости меня, прости…

Но было тáк, и будет тáк,

покуда будет стих…

 

 

 

           ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Тоска по родине! Давно

Разоблаченная морока!

Мне совершенно всё равно –

Где совершенно одинокой

 

Быть, по каким камням домой

Брести с кошелкою базарной

В дом, и не знающий, что – мой,

Как госпиталь или казарма.

 

Мне всё равно, каких среди

Лиц – ощетиниваться пленным

Львом, из какой людской среды

Быть вытесненной – непременно –

 

В себя, в единоличье чувств.

Камчатским медведем без льдины

Где не ужиться (и не тщусь!),

Где унижаться – мне едино.

 

Не обольщусь и языком

Родным, его призывом млечным.

Мне безразлично – на каком

Непонимаемой быть встречным!

 

(Читателем, газетных тонн

Глотателем, доильцем сплетен…)

Двадцатого столетья – он,

А я – до всякого столетья!

 

Остолбеневши, как бревно,

Оставшееся от аллеи,

Мне всé – равны, мне всё – равно,

И, может быть, всего равнее –

 

Роднее бывшее – всего.

Все признаки с меня, все меты,

Все даты – как рукой сняло:

Душа, родившаяся – где-то.

 

Тáк край меня не уберег

Мой, что и самый зоркий сыщик

Вдоль всей души, всей – поперек!

Родимого пятна не сыщет!

 

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И все – равно, и все – едино.

Но если по дороге – куст

Встает, особенно – рябина…

 

 

Виль Мустафин

 

Тебя похоронили зá кладбищем,

невдалеке, но все же – зá стеной…

Где, как чужак, холодный ветер рыщет

и стонут звезды в копоти ночной…

 

Тебя похоронили зá погостом, –

внутри нельзя (по вере иль по тьме,

короче, – не положено по ГОСТу, –

и баста!) ты – изгой – в своей стране.

 

Вопят людишки: «Такова планида! –

Пророка нет в отечестве своем!..»

Всё правильно, всё верно, – ведь для гниды

царицей – вошь, всё прочее – бельё…

 

И потому таков удел поэта –

быть изгнанным из всех людских эпох.

Ведь чистота – души его примета!

А чистота – смертельный враг для блох…

 

 

Но видит Бог, – людишки заплутались:

ложь – точно вошь – царует над землей.

Людишки лжи за денежку продались,

и потому, не властвуют собой…

 

Ты знай, Марина: с нами Божья милость…

И даже этот каменный забор

переместился – зá твою могилу…

Спокойно спи… Людишки – не укор…

 

 

            ♦ ♦ ♦

 

Марина Цветаева

 

Настанет день – печальный, говорят!

Отцарствуют, отплачут, отгорят, –

Остужены чужими пятаками, –

Мои глаза, подвижные, как пламя.

И – двойника нащупавший двойник –

Сквозь легкое лицо проступит – лик.

О, наконец тебя я удостоюсь,

Благообразия прекрасный пояс!

 

А издали – завижу ли и Вас? –

Потянется, растерянно крестясь,

Паломничество по дорожке черной

К моей руке, которой не отдерну,

К моей руке, с которой снят запрет,

К моей руке, которой больше нет.

 

На ваши поцелуи, о живые,

Я ничего не возражу – впервые.

Меня окутал с головы до пят

Благообразия прекрасный плат.

Ничто меня уже не вгонит в краску,

Святая у меня сегодня Пасха.

 

По улицам оставленной Москвы

Поеду – я, и побредете – вы.

И не один дорогою отстанет,

И первый ком о крышку гроба грянет, –

И наконец-то будет разрешен

Себялюбивый, одинокий сон.

И ничего не надобно отныне

Новопреставленной болярыне Марине.

 

 

Виль Мустафин

 

Ах, Елáбуга, Елáбуга-буга, –

талой глины проливные берега…

Слезы ль алые окрасили твой лик?..

Взор ли пасмурный от старости поник?..

 

Ох, Елабуга, – угрюмый городок, –

то ли сроки виноваты, то ли рок?..

Может, Бога позабыла сторона?..

Иль в нее влюбился люто Сатана?..

 

Не горят уже и маковки над ней,

облетели и кресты с ее церквей…

Толи тлен возлег на город, то ли дым, –

и деревья облысевшие под ним…

 

Божий свет тебя обходит стороной,

даже звезды – вороненой бороной –

чернотою понависли над тобой,

сиротинушкой, сироткой, сиротой…

 

Что за горюшко… Ну что же за напасть… –

В петлю слазить ли, с обрыва ли упасть?..

Волны шепчутся по камушкам: «Прощай…

Обещай забыть навеки… Обещай…»

 

Ох, Елáбуга, Елáбуга-Ягá…

Ах вы, алые над Камой берега…

Темный камень тяжко давит мне на грудь, –

аж не выдохнуть, – не то чтобы вдохнуть…

 

= наверх =

 

 

ПОРТАЛ ЖУРНАЛА

ПОРТРЕТЫ

ПРЕЗЕНТАЦИИ

  

  

  

  

ВСЕ ПРЕЗЕНТАЦИИ

ПЕСЕННОЕ ТВОРЧЕСТВО